БХВАНИ-КАЛИ


А.Алексеев – Негреба

 

«БХВАНИ-КАЛИ»

или «Индийская продукция»

 

     Ну не могу его найти. Прямо наваждение какое-то. А ведь я район этот, центр города то есть, очень хорошо знаю. Ну как лицо свое, когда бреешься. Каждый бугорок, каждую родинку. Я раньше, до того как все случилось, очень аккуратно брился. Сейчас-то я оброс. Мне не до бритья сейчас. Я ищу магазинчик. Простой хозяйственный магазинчик с надписью «хозяйственный». Он как-то затерялся тут в переулках. Я понимаю в центре города переулков много, а хозяйственных везде как… ну как обменов валюты. Потому что всем хочется чтоб в квартире, в машине, в гараже, на даче все светилось, включалось, стояло, висело, стучало, ползало, наливалось, шуршало, играло, юлило…. Э-э-э, я не просто слова говорю, я шаги считаю. Я хожу. Я ищу этот магазинчик. Не большой магазин. Нет. Большие хозяйственные магазины – те вытягиваются вдоль шоссе, недалеко от станций метро как правило. Змеистые, стеклянные, с пластмассовой требухой внутри: от пластмассовых ложек – вилок, до пластмассовой мебели. Там одних шнуров для нагревательных приборов хватит чтобы Останкинскую телевышку обмотать, закрепить чтоб не шаталась, и изолентой сверху, изолентой. Там плиты газовые, электрические : в них комфорок, если их все зажечь, то млечный путь получится, да нет, большие хозяйственные магазины – пампа амазонская, а в ней продавцы – обезьяны, он тихо за прилавком, как мороженщица какая-нибудь, не сидит, он хватает какие-то гайки, трубки, шпунтики, узлы, болты-винты. Он крутит их в руках прямо перед твоим лицом, он тычит тебе в лицо рулон обоев, как гранату от гранатомета – мол заряди во что-нибудь, он в ванну какую-нибудь джаккузную усядется и тебя усадит рядом и еще чего доброго воду туда напустит и порошок всыплет. Он к карнизу занавески прицепит с кистями и повесится на них сам, а потом отомрет и тебе предложит повторить. Он лопатами и граблями будет размахивать как сеялка-веялка и в огород тебя звать, даже если у тебя нет огорода. Он в цветочный горшок тебя засадит, землей с удобрениями засыплет и цвести заставит, как пальму какую. Он ток включит, четыре пальца в розетку засунет, а задницей светить будет. А к заднице уже абажур привинчен. Он будет жонглировать молотками и отвертками, и гвозди десятисантиметровые глотать будет – лишь бы ты это купил и изрешетил свои стены. Он в стиральной машине свои носки выстирает с ног не снимая, феном их высушит и за так тебе отдаст если ты машину эту купишь.

 

     Нам с ней ничего этого не нужно было. Да и денег на все это не было. Нам мелочь нужна была, так ерунда. Мы сразу знали, что нам нужно. Вернее точно только она знала. И выбрала сама и приценилась. Только в маленьком магазинчике. Но тоже, естественно, хозяйственном. В том, который я сей час ищу и найти не могу. А ведь давно хожу. В первый раз и искать не надо было – вот он, прямо рядом с ее работой. У нее в центре работа была. Небольшой такой подьездик, да вы сто раз наверное мимо проходили, только он неприметный такой. Только я теперь по тому переулку не хожу, где она работала. Не знаю почему, не хожу и все. Один раз только, сразу после того, как все случилось.

 

     Магазинчик этот, рядом с ее работой, очень уж не приметный. Он вообще странный какой-то. И пахло там как-то по особенному. В больших магазинах пахнет иначе. Там пахнет парикмахерской и кладбищем…. Я, кстати, после того, как все случилось, на кладбище не ходил. Даже, думаю, не на кладбище она. Или на таком которое не для всех, понимаете? А про те которые для всех строят, я и думать не хочу.

 

     Ну вот, 236, а раньше было 242 до вон той скамейки. Это я разволновался и шире шаги стал делать. Я уже раз седьмой или восьмой от той вон скамейки до этого подьезда с доской шаги считаю. Я эту доску недели две назад увидел. Физик тут жил. В этом подьезде. Хорошо видно жил. Центр города, дома начала века, ампир не ампир, модерн не модерн, а квартиры, наверное, мировые. Потолки высокие. Я в таких никогда не жил. Вы не думайте, я в окна не заглядываю, мне это не интересно. Вот на доску иногда гляжу, на физикову. Ведь жил тут, сочинял – изобретал. В сортире когда сидел, наверное, формулы на дверях чернильным карандашом писал, они физики – такие. Хотя нет. Тут, наверное, сортиры большие до дверей не дотянешься. Тут много досок этих над подьездами, центр города все-таки. Но меня почему-то все к этой физиковой доске тянет. То есть я знаю почему. Раз тут физик жил значит у него какая-нибудь теория была. Ну раз ученый – значит обязательно какая-нибудь теория должна быть гвоздем в голове. И он с этой теорией носился как с писаной торбой по всяким Академиям наук. Ну его, конечно, из всех кабинетов гнали, лабораторию его закрывали, учеников от него отрекаться заставляли. Но мне главное, что теория была. Потому что вокруг теории образуется АУРА. Знаете такое слово? Ну вот, а значит где он жил, пусть даже он умер, вот тут под доской, на этом самом месте, аура эта должна сохраняться. В квартире, конечно, ауры этой больше, но не пойду же я в самом деле в квартиру, но ведь и здесь, у подьезда, я думаю, все-таки кусочек этой ауры должен сохраниться. Вот я и хочу от этого кусочка напитаться, что ли. Я вам больше скажу – у меня самого тоже есть теория: если я в шагах измеряю все-все переулочки в этом районе, ну кроме того где она работала, сложу числа шагов и буду беспрестанно это число повторять, то возникнет аура, и я найду тот магазинчик и войду в него, как ни в чем не бывало, а там она…, и все вернется к тому, как было до того как все случилось.

 

     Пусть даже до бабкиной смерти, пока мы ее квартиру не получили. Лишь бы ррр-а-з, и все назад перенеслось. Только для этого нужно найти магазинчик, а для этого нужна аура. Вот такая у меня теория. Поэтому меня к этому физикову подьезду и тянет. А что он в этом подьезде с такими хорошими квартирами жил, да и сейчас жильцы живут, так я вовсе не завидую. Вон мы с ней после смерти бабки в однокомнатной обычной жили, на конечной остановке метро. И мне никакой другой не надо было. До этого мы у тестя с тещей жили, у родителей ее, но об этом я вспоминать не хочу. А тут – хлоп, умирает ее старая бабка, квартира у нее приватизирована, и она, бабка то есть, ей эту квартиру завещает. Я как узнал, так заорал сразу, при всех: «Молодец бабка!». Ну потом извинялся, конечно, как сумасшедший, а она ничего смеется…. Вот она у меня какая. Теща правда сказала, что это она – теща молодец, что терпела меня здесь, у себя то есть, но теперь она вздохнет спокойно, и комната освободится. Квартира у них двухкомнатная была. Тесть вообще ничего не сказал – ему все, все равно. Так что бабка втройне молодец. Ее когда засыпали. Ну то есть хоронили, у меня страшно руки тряслись – казалось, она сейчас оттуда из-под земли выпрыгнет и опять в свою, в нашу квартиру вселится. Но ничего обошлось. Схоронили бабку спокойно, без выпрыгиваний.

 

     И стали жить вдвоем, одни. Мы не верили сначала. Все и свое вроде – и чужое. Ну после бабки мебель какая-то осталась, посуда. Но все равно это рядом снами, вокруг нас, мы к этому прикасаемся. Я и прикасался ко всему этому, как к чужому, ну как у тестя с тещей, а потом ничего, уже как к нашему. Но мы все равно привыкнуть не могли, что только вдвоем. Не верилось и все. Вот проснемся и лежим вдвоем перед тем как на работу вставать. Лежим рядышком, дышим и привыкаем постепенно. Вот тут она мне и сказала про ауру. Что вот мы вдвоем, без всех, к этому понемногу привыкаем и образуется в этой чужой бывшей бабкиной квартире наша, только наша аура. Она любила приходить после работы, ну да, после той, что здесь недалеко, да, приходить и в ванну залезать. Долго долго в воде лежала и даже пела, нет не пела, а так напевала. Потом выходила вся распаренная и говорила, что после ванны эту ауру лучше чувствует. Я-то, что до того, что после ванны одинаково чувствовал. Только я не то что ауру, я ее чувствовал, а об этой ауре как-то не думал.

 

     Только один раз, помню еще душ так туго шумел, она вскрикнула так…, ойкнула даже, и не громко, но как – 000000, то так что я и не помню, как рядом с ней в ванной очутился. Она, оказывается, пемзу на пол уронила и расколола плитку. Там в нашей, бабкиной этой, ванной пол был плиткой выложен, разноцветной. Ну вот она белую плитку которая в самом центре была на полу, и расколола пемзой. Как будто здоровый такой паучок на полу посередине ванной сидит. Все плитки целые, а на этой паучок…. Вот она и стоит в ванне и смотрит то на меня, то на паучка, и душ работает. Лицо у нее мокрое, и волосы, и глаза у нее красные, то ли от воды, то ли от слез. Я пемзу эту подобрал ну и черт говорю с ней с этой плиткой, она даже не до конца раскололась, а если что, то поменяем плитку эту одну.

 

     Она тогда почти успокоилась, и даже смеялась, и танцевала даже прямо в халате, и дурачилась, и дурачась, пемзу в окошко выбросила, прямо на улицу. Правда уже поздно было, я думаю, что она не попала ни в кого этой пемзой. Только потом не могла заснуть долго и все спрашивала, правда что можно заменить одну эту центральную плитку на которой паучок получился. Я говорил, что конечно правда.

 

     А вот заменить не удалось. Нет в магазинах плитки такого размера. Всякая есть тысяча сортов, две тысяче сортов, но точно такого размера нет. На сантиметр, а не подходит. Я специально замерял, кучу больших хозяйственных магазинов исходил – не подходит. Вообще в пятиэтажках, где бабка жила, все не стандартное. Не делают сейчас ничего для этих пятиэтажек, ни труб, ни окон, ничего. Ни у нас, ни заграницей. А полностью заменить плитку на полу, дорого, вы сами знаете. Ну не было у нас тогда таких денег, а сам класть плитку я не умею. Вот и живем с этим паучком в ванной. Это ее расстраивало очень. Я уж хотел у тестя с тещей денег на этот микро ремонт занять, но она отговорила. Ничего – говорит, привыкну. Нет, вы не подумайте, это не то что она такая аккуратистка воинствующая была, но ей все казалось что это нарушает нашу ауру, и от этого мы не так счастливы как могли бы быть. Она даже перестала в ванной после работы лежать. Так придет душик примет и все. И не напевает.

 

     Тут мне эта идея в голову и пришла. Давай говорю, коврик положим. Паучка не будет видно. В тон ко всей ванной подберем коврик какой-нибудь такой банный, который паучка закроет. Да, прямо и полотенца в тон этому коврику купим – все равно дешевле будет, чем новую плитку класть. Она обрадовалась, прямо расцвела вся. Господи! И зачем я это тогда сказал?! Зачем?!

 

     Ну, вот, и начала она по хозяйственным магазинам искать этот коврик. И по магазинам и по рынкам всяким, и даже на Вернисаж мы ездили. А магазинов много, и ковриков много – поди выбери, мы же с ней не привыкли еще сами для себя что-то выбирать и покупать. Когда мало – то легко, а когда много – поди выбери! Ну вот как-то и звонит она с работы и говорит, что нашла, прямо рядом с работой, и приценилась, и чтобы я ее встретил после работы, и мы туда заскочим и купим. Ну вот, я ее встретил, и буквально в соседнем переулке оказался магазинчик хозяйственный. Неприметный такой. И пустой. Ничего там особенно не стояло, ни машин стиральных. Ни плит больших. Так по стенам что-то висело, деревяшки какие-то, ну, толкушки, не знаю…. А прямо за продавцом, то есть прямо за его спиной висит наш коврик. Вот он ей понравился. Смеется, говорит, что совершенно случайно в этот магазин заглянула и сразу его увидела. И говорит, как будто этот коврик тоже ее увидел и тоже на нее посмотрел, мол – вот я, специально тебя поджидал. И продавец улыбается тоже, маленький такой, чернявый, только глаза у него как у птицы, когда она засыпает – с пленкой такой, что ли прозрачной. Ну вот, он вертится, показывает этот коврик, щупает его и говорит, что эта вещь способствует хорошей ауре в семье. Серебрится, говорит, от него аура. Ну тут она прямо зашлась. Деньги платит и шутит, что босыми ногами на него жалко становиться, а этот чернявый, причем яростно так, но с улыбочками, утверждает что наоборот, именно голыми пятками на него после ванны надо становиться. Что в пятках у нас все чакры, и именно в пятки идет вся голубая прана, когда мы ее напитываемся и у нас каналы какие-то пробиваются. В общем они как-то там друг друга поняли про эти чакры. А коврик этот что ни на есть обычный. Индийской продукции. Ну индусы много чего нам поставляют, вы же знаете. Только сделан непонятно из чего и даже имя свое имеет. «Бхавани – Кали» – правда красивое название? Прямоугольный такой, индуска такая черная в центре, танцует вроде. Многорукая, как индускам положено, обычная индуска, идол – идолом. А вокруг какие-то узоры непонятные. Ну вот, завернул нам чернявый этот полезный коврик, и мы поехали домой на метро. Она его так осторожно несла, что, когда через турникет проходили, то чуть ли не над головой подняла, чтоб случайно эти железные ребра в турникете его не ударили. Представляете? Ее значит можно чтобы ударило, а какую-то индийскую Бхаваню ни – ни. Нет, вы не подумайте, она не шмуточница какая-нибудь была, никогда не по каким вещам не сходила, и не завидовала никому и не просила ничего. А тут как заколодило. Она как через этот турникет проходила меня как кольнуло что-то. Прямо душа в пятки ушла без всяких там чакров. Испугался, что ударит ее этими железными штуками, которые как цепные собаки выскакивают. Ничего не ударило. А она едет в вагоне, улыбается и Бхаваню эту так крепко к себе прижимает, аж пальцы побелели.

 

     Ну приехали, положили коврик на пол в ванной, паучка закрыли. И Бхаваня лежит себе спокойно на паучке, смотрит на нас снизу и как будто улыбается улыбкой из непонятно какого материала.

 

     А дальше вот что. На следующий день она пришла с работы, и сразу, конечно, бульк – в ванну, и напевает. Потом перестала. А потом опять – «Ой!». Такое нехорошее «ой», неестественное. Я опять как в тот раз ворвался в ванну и вижу, что она стоит как цапля на одной ноге, бледная, мокрая, с полотенцем в одной руке, и губа у нее нижняя трясется мелко – мелко так, нарочно не сделаешь. У меня видно такой вид был, что это ее отвлекло как-то, развеселило даже. Но я то знаю, что она на коврик этот наступила, и что-то случилось.

 

     Ну в общем с этого дня все плохо стало. Я тогда через ночь работал. Мы с ней и не виделись толком – то я высыпаюсь – ее нет, то в ночь ухожу – ее не вижу. Только изменилось в ней что-то. Она вообще худенькая, а тут похудела еще больше, глаза какие-то нездоровые. И когда я дома во сне начала разговаривать. Как-то отрывчато, бессвязно. И опять в ванной перестала плескаться, только душ и все. И на коврик этот не становилась, я знаю. Я не видел, но знаю, даже не касалась его. Я-то сколько раз на него становился босыми ногами – и ничего, ну коврик себе и коврик в ванной. Никаких особенных чакр я в нем не чувствовал. Стою себе, вытираюсь. И сушил его на батарее и даже какой-то щеткой чистил. И на лестничной клетке о перила выбивал. Ничего.

 

     А раз пришел с работы после ночи, она стоит посреди комнаты, одетая, и как увидела меня, я своим ключом дверь открыл, – так бросилась ко мне, вцепилась, саму трясет, глаза в пол – лица. «Что такое, – говорю, – ты не на работе?». « – Не могу, – говорит, – она меня не пускает.» «-Так, – говорю, – я сейчас выброшу эту тряпку к чертовой матери!» «- Нет, – говорит, – не надо, я иду, уже иду, и так опоздала». И ушла. Я спать завалился. А вечером она пришла, не мылась, даже руки не помыла, сразу – юрк в постель и сделала вид, что спит. Но не спала она, я знаю. Ну а мне на следующую ночь опять…. Работать ведь надо. Я как собираться стал, она в крик: « – Не уходи!» Тут уж я на нее напустился. И ругал и издевался и чернявого продавца вспоминал и прану и чакры. Потом вытащил Бхаваню эту из ванной и запулил в окошко, как она пемзу когда-то. Плюнул, дверью хлопнул и ушел. Только неспокойно мне все это. Сижу на работе, час ночи уже был наверное. Снял трубку, позвонил. Длинные гудки. Ну спит, наверное. Слава Богу. Кое – как до утра дотянул и домой скорее. Открываю дверь – тишина. Ну ладно, думаю, на работу спокойно пошла. Дурь-то вчера из нее маленько повышиб – тоже надо иногда.

 

     А потом я дверь в ванную открыл. И увидел. Если в Аду заставят меня вот так все время эту дверь открывать, я в Аду не выдержу – во второй раз умру, пусть тогда отправляют куда хотят. Стоит она на коврике этом «Бхвани – Кали» с открытыми глазами, и видно сразу, что неживая она. И пленка на глазах, как у маленькой птички спящей. Она не упала даже. В ванне вода не спущена. А она стоит на коврике как свечка восковая, очень – очень мертвая. Свет горит, не выключила она его, конечно. Она, видно, после скандала, который я ей закатил, решила характер выдержать, в руки себя взять, ну и обратно с улицы коврик этот принесла, а может он обратно к нам в квартиру как-то заполз, по-индийски как-нибудь. Не знаю. Я думаю она себя пересилить хотела, чтобы все как раньше, ну и в ванну полезла, может, чтобы старую жизнь вернуть, ауру эту самую вернуть. И на коврик этот специально встала, назло всем своим страхам. Вот какая она.

 

     Это я сейчас все понимаю, а тогда ничего не понимал. Убежал я. Даже дверь входную не закрыл. Нет, я под трамвай не бросался и с крыши не прыгал. Я сначала тестю и теще из автомата позвонил. Сказал, чтобы ехали они к нам срочно. Что дверь входная не заперта. Пусть заходят. Но без меня. Трубку повесил и в центр поехал, в магазинчик этот хозяйственный. К чернявому. Думаю как: если этот коврик бхванин для нее был уготован, то у чернявого и для меня что-нибудь найдется, а то ее коврик мне нипочем. Я же вам уже говорил. Ну вот, приехал в центр, мимо ее работы прошел, а в соседний переулок – шасть, нету магазинчика, этого хозяйственного. Нет, как не было. Наваждение какое-то. Я туда – сюда, прохожих спрашивать, они как на идиота на меня смотрят. Какой такой хозяйственный магазинчик. Мы тут всю жизнь бутылки сдаем. Пошел я дальше искать. Потому как очень нужен мне этот чернявый с птичьим глазом. Нет, я убивать его не хотел. Я хотел, чтобы он мне МОЙ коврик дал. Для МЕНЯ, понимаете? Но, нет их, нет, чернявого вместе с магазинчиком. Провалились куда-то ко всем чертям. До сих пор, как видите не нашел. Без нее я жить не могу. Да и не живу я, по правде говоря. Я хожу. Так и теория моя появилась. Так, за это время, и к физику привязался, вернее к доске его, физиковой то есть. Вот и хожу и шаги считаю и приплюсовываю. Только милиция часто мешает, останавливает, документы спрашивает. Ну документы у меня с собой. С пропиской и все такое. А один раз, когда у физиковой доски остановили, сказал, что я его ученик и приверженец его теории, и вот, учителя уважаю и память его чту. Они и отпустили. Иди, говорят, интеллигент малохольный. А я и так хожу. И ходить буду, пока моя теория не осуществится. Значит, вот, когда я эту ауру сделаю для всего района, всего, то есть центра города, то найду магазинчик – и вдруг она там, понимаете? А если ее там нет, то попрошу у чернявого для себя коврик. МОЮ Бхаваню, понимаете? Я не так просто попрошу, я заплачу. Деньги у меня на коврик есть. Не такая уж она дорогая… индийская продукция.

 

К О Н Е Ц


Журнал «Ступени Оракула №2, 2001» (fantlab.ru)