В НЕКОТОРОМ ЦАРСТВЕ


А.Алексеев – Негреба

 

«В НЕКОТОРОМ ЦАРСТВЕ»

(«Декабрь 2000 года»)

 

     Эти двое бедолаг меня и разбудили. А то я бы еще непонятно сколько спал. Может пять минут, а может пять часов. Но они позвонили в мою дверь, еще не зная, что они бедолаги, и не зная, что отвратительным писклявым дискантом моего дверного звонка разбудили не только меня, но и колокола своей судьбы. И судьбоносный этот перезвон не оказался для Толика и Вадика благозвучным. Наверное, ни один, ни другой не умеют звонить по телефону, – иначе они бы предупредили меня о своем визите. Ну, может, и умеют немножко, я не проверял. Никогда не разговаривал ни с одним, ни с другим по телефону. Да и телефон у меня давно отключен за неуплату, – так что проверить их звонки затруднительно. Зато они умеют стоять в « палисаднике». И сидеть там. В «палисаднике» есть лавочка. Поэтому и лежать они там тоже умеют. Я их всегда застаю в «палисаднике» без всяких телефонных звонков. Там можно встретить не только Толика и Вадика. Там квартируют и лысая хромая Валька, и беззубый коренастый Иван, и безымянный олигофрен, который при моем появлении всегда произносит одну и ту же фразу: « – Подоспела кавалерия». По – видимому кроме явной и основной своей страсти – алкоголизма у него есть еще одна тайная – американское кино. Ведь именно оттуда пришла к нам эта незамысловатая, но емкая словесная фигура про « кавалерию». Случаются в «палисаднике» и приблудные. Но они не выдерживают такого отбора в сообщество прозелитов таинственной секты «палисадника». Великой секты «смиренно ожидающих невесть чего», и употребляющих «все» измеряемое в градусах. В их едва шумящих душах и вечно грохочущих с похмелья мозгах место это не храм и не тайный алтарь, а всего лишь вкрапление нескольких волонтеров – деревьев под предводительством деревянной же скамейки, в постылые декорации новостроек. Даже при максимальном напряжении их фантазии, « воли и представления» по Шопенгауэру, они бы замарали священное слово «палисадник », куцым, ублюдочным «скверик» или «садик». Но они там живут. Этого у них не отнимешь. Они обретаются в этих сомнительных кущах ничуть не хуже чем деятели всевозможных искусств в своих Домах творчеств, как – то: – «Дом композиторов», « Дом актера», «Дом литератора (пис – дом)», «Дом художника», впрочем, нет, – художники пьют в основном по своим и чужим мастерским, «Дом журналиста» и т.д. Адреса не называю все их, и так прекрасно знают. А вот у «палисадника» адреса нет. Ну, может, и есть, но никто его не знает. Тем не менее и трамваев, автобусов с их остановками, трех басурманских базарчиков, двух ювелирных магазинов, четырех дорогих минимаркетов и множества торговых палаток. Да – с множества! А в этом множестве множество – чего? – еще раз – не слышу? – чего? Правильно – бутылок! А в бутылках – что? Да погромче – что вы там мямлите! Ну вот, наконец-то – конечно, водка! А то, что это, милостивые государи, за блеяние – «пепси-кола, пепси-кола…». Ну, есть там и пепси-кола, есть! Только зачем она вам? Только писю мучить. То-то же! Это вам не холодное Егоркино лето 86 – го. И вот, в последний год моей жизни Боже праведный! Да что это я, что за фрейдовские оговорки?!), в прошедший календарный год я зачастил в «палисадник ». Полтора года назад от меня ушла жена. МОЯ. От МЕНЯ ушла. И не просто так, а к другому. А еще через полгода меня вышибли из редакции. Причем не за пьянство, нет. Это сейчас бы меня вышибли за пьянство, и я бы не пикнул, потому что сейчас это было бы справедливо. Что за навязчивое «бы»? Что за « страсть к окончаниям падежным»? « – Неустанно шлифуйте стиль» – глаголил главный редактор Ивлиев, еще до того как меня вышибли. О, черт, какое-то время я был его заместителем. И терпел его и себя, себя и его. И Демиург от журналистики покарал меня. Или вознаградил. Я деликатно отчалил из журнала « по собственному желанию», вернее вынужден был… и все такое. И книгу о Роттердамском порте не дописал, и в Ливерпуль, писать о его прекрасных доках не поехал. Да мне тогда было плевать, о чем писать. О ливерпульских доках или йоркширских догах, куда бы ни уехать, – лишь бы уехать. Но все стало как-то несущественно, и никуда я не поехал и ничего не написал. Существенно то, что я продал машину. Свою (бывшую нашу с бывшей женой) иномарку, в «хорошем состоянии». Причем с барышом. Это последнее на что меня хватило. Потому что я понимал: деньги существенны среди всего несущественного. С ними пускают в рестораны Домов творчества деятелей искусств, пусть даже безработных деятелей. Боюсь, что это и повлекло за собой мою первую ошибку – неразумную трату этих самых денег. Только я спохватился слишком поздно. Но лучше поздно, чем никогда, и я повадился в близлежащие палатки. Я, помнится, уже о них упоминал. Да и вправду, вряд ли найдется сейчас в этом городе квартира, дом, коттедж, конюшня вокруг которой не разбили бы свой лагерь палатки (ну – как стиль? м – да, мастерства не пропьешь!) и в одно из моих «розовейших тишайших утр», возле одной из них, я и познакомился с этими двумя несчастными сявками – Толиком и Вадиком. Они сходу подсудобили мне халтуру! Нет, они не предложили мне писать аналитическую статью о проходимости Панамского канала. Они подкинули штуку поинтересней: рыть втроем на паях погреб под гаражом! Какой-то нувориш – барыга (ненавижу простецки – идиотское «новые русские», – какие они «новые», какие они «русские»? Есть же много других прекрасных русских определений: «ярыги», «шармачи», «ушкуйники», да хоть «негоцианты», но только заклинаю, не «новые», не «русские»). И вот этот барыга – ярыга решил устроить под своим обширным гаражом еще более обширный погреб. Не знаю, что он там собирался морозить, прятать или хоронить, но втроем за три дня зашарашили роскошное кротовое лежбище. И забетонировали. И получили из рук ушкуйника – фармазонщика вожделенный кэш.

     И… да здравствует «палисадник »! Я познакомился с его нехитрыми законами, и растительным запьянцовским братством, и случайными периодическими подработками на трех туземных базарчиках в разном качестве. И я отплатил Толику и Вадику за услугу, я поручил им продать мой (наш с бывшей женой) телевизор («Панасоник », диагональ – 72 см.) и видеомагнитофон (тоже «Панасоник »), и вручил щедрые комиссионные. Вот тут была совершена вторая роковая ошибка, – они узнали, где я живу. На языке хиппарей и наркоманов это называется «засветил флэт». Но, право слово, как я один продам неподъемный телевизор (72 см диагональ), да еще и видюшник в придачу? Что, объявление «Из рук в руки» давать? Да и денег у меня никаких не было на объявление. А вот они пришли, вдвоем смогли унести и продать. И вернуться (вернуться, я заостряю на этом внимание) с деньгами за проданное. Было это два месяца назад. А теперь эти два хорька – хитрована приперлись ко мне, потому что, ясный фиг, запомнили подъезд и квартиру. Да, они знали, где я живу, они не знали другого. Не знали, что деньги у меня кончились, и похмелить их двоих, да что их, – себя (!) – я не могу. И в долг взять мне не у кого, – все бывшие друзья – приятели сидят по домам творчества, не доехать мне сейчас до них, да и не дадут они мне ни шиша! Сколько же можно этому отщепенцу давать в долг на выпивку?! Даже по старой полу дружбе псу под хвост нынче деньги не засовывают. Отщепенцы – пьяницы долги редко отдают. Очень редко, это они прекрасно знают.

     Нет, с точки зрения обычной житейской логики Толик с Вадиком были правы. А вдруг у меня что-то осталось? Ведь похмелили же они меня из человеколюбия перед рытьем барышного погреба? Да или нет? Да, безусловно, да, и спасибо им за тогдашнее, но сейчас – то, сейчас, в этот роковой наступивший момент?

     Я дошел до двери, с трудом, но дошел. И открыл. Я как-то почувствовал, что это они – Толик и Вадик, да больше и некому. Открыв и впустив, я им все сообщил. Как все? Да так, коротко и ясно: денег нет и похмелиться нечем. И тогда начали говорить они. Не в полном смысле этого слова. «Говорить», скажем, по чести они не умели. Зато они умели произносить слова. Ну, слова – то их почти все были мне известны, правда, порой первоначальное значение их утрачивалось, смещались, так сказать, семантические поля, и монолог «на два голоса в терцию» приобретал загадочный, зловещий, параноидальный смысл. Бедные, бедные они не ведали, что истекают последние минуты их пребывания в «чувственном», так сказать, мире. Что колокола уже вовсю звонят, и отматываются их последние мгновения, как последние метры рулона туалетной бумаги. М – да, разбазарили они свой бесценный рулон. Не найдут его следов даже в «палисаднике». Клянусь, именно эти выспренные красивые метафоры всплывали в бедной моей голове, пока эти два гугнивца торили свою гибельную дорогу.

     В частности я узнал, что откусил, но не переварил еще один день из пирога моей жизни. Оказывается, что вчера был страшный ураган, какого не видывали со времен Ивана Грозного, и это среднерусское торнадо выкорчевывало деревья, переворачивало машины, роняло балконы и разбрасывало людишек в разные стороны. В общем, … «кричали совы, и тряслась земля». В общем, дикая Невада какая-то творилась, а я все это проспал. А вот они вдвоем дважды прорывались к заветным палаткам. Ну, прямо Покрышкин и Кожедуб в гуще вражеских эскадрилий, в тумане, шквале и пурге. Они даже заходили ко мне, но безрезультатно. Значит, пока город боролся со стихией, я боролся с остатками своего стратегического запаса. И канул сей славный и страшный день. Тщетно старалась природа подать мне свой грозный знак. Но не успел я налюбоваться всласть видом из окна на двор, где лежали трупы деревьев, и щерились острыми свежими изломами новоявленные пни, как эти «двое из ларца» наперебой стали петюкать, что в разгар урагана, молодецки не замечая разверстых хлябей и земного труса, подъехал и разгрузился, многотонный «Мерседес» с дебелым фургоном. И руководил этой разгрузкой какой-то диковинный дядька – «уматный штрек» в «нефуфловом прикиде», который и вселился в квартиру напротив моей. «- И все ящики, ящики…»- буровил Толик. « – А мужики, которые выгружали – все в одинаковых комбинзонах»,- бухтел Вадик. А я стоял, опираясь двумя руками о подоконник, и глядя на оголившийся двор, пытался взять себя в руки. И взял. И милостиво разрешил им базлать дальше. Даже попросил их продолжать, чтобы отвлечь меня от дурных мыслей и предчувствий. А сам пошел бриться. И побрился. И закапал нафтизин в глаза, чтобы избавиться от их рачьей красноты, и надел чистую рубашку и галстук (о, великий и могучий жизненный опыт!), и даже старый забытый флакон подарил мне пару капель одеколона. Для чего? Сейчас сформулирую. Да нет, и формулировать не буду, а, заперев «двоих из ларца» в неприглядном ларце моей квартиры, я позвонил в квартиру напротив. И потаенным кашлем стал прочищать горло – готовить речь. Как мне казалось, главную речь в моей жизни, потому что в конце этого вдохновенного потока собирался попросить взаймы «сколько дадут», якобы для остекления высаженного ураганом оконного стекла. Не хватает, дескать, заплатить за окно и стекольщику. Здорово, а?! И блазнились уже моей воспаленной фантазии сочувственные глаза и блаженные шорохи в лопатнике моего нового соседа, безусловно, доброго самаритянина. «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые». Русскому человеку роковые минуты всегда в жилу. А еще и «… честь – одно только лишнее бремя». Так что, изволите видеть, – катаклизмы, форс – мажор, « на всех стихиях», и скорбные тушки деревьев во дворе лежат ниц и навзничь, и вся квартира в осколках моего любимого венецианского стекла. Ну, хорошо, пусть не венецианского, но ведь осколки-то, осколки…, и дует! И осень на дворе! План этот созрел еще во время бритья, и сейчас обрастал конструктивными подробностями. Лишь бы не пропал кураж, лишь бы не кончился запал, и лишь бы у него, у «диковинного дядьки» оказалось для меня рублей 50, а лучше сто. Ну не мог же он все отдать грузчикам в «комбинзонах»?

     И открыл мне самаритянин. И впустил. Не мешкая даже на пороге. Не было, значит, в нем этой гнусной совковой холопской стратегии – людей на пороге мурыжить, живым собственным весом восторги теремов своих прикрывая. А впустил он меня, без шуток скажу, как есть в терема – погреба. Не было там вшивого – лживого «евроремонта», а был вертоград с бездной вкуса и творческой мысли и благоухание – вонизм. Да, подвальный дух стоял. Но так пахнет у гномов в пещерах, где бриллианты штабелями. В погребах подгаражных, которые для водки насущной роешь, так не пахнет. Не таков духан в подземных барыжных каптерках. Нет, тут являлись взору чертоги знатного куртизана. Тонкого знатока дизайна и спектрального анализа. Потаенная радуга играла на стенах, которые обвили настоящие (!) древесные корни, и на пятнах искусственной (!) плесени. (Что за пластмассовые хитрости, что за секреты полимеров?) С потолка свисал разноцветный мох тяжеленными буклями – это не какие-нибудь вульгарные подвесные потолки с их бесстыдной зеркальностью. Упруго изогнув свою лосиную выю, застыло напротив двери чучело сохатого в полный рост, гребенчатыми рогами указывая на вход в комнаты. В зубах лось держал мухомор. « – Ваш лось болен, и абсолютно правильно Вы назначили ему мухомор», – вместо приветствия выдавил я. «- Верно, верно – разулыбался хозяин, – мухомор первейшее средство. Лось это знает еще лучше меня. Проходите, пожалуйста». Мне показалось, что чучело лося мерно кивнуло, продублировав предложение.

     И я вошел в теремные покои. Комнаты были сплошь затканы имитацией какой-то паутины, подлинные образцы которой, наверное, драпируют амазонскую сельву. Темные шкафы влезли под самый потолок. Кубари фолиантов, вбитые в добротные полки, пели гимн Евклиду. Люстра палеонтологической черепахой зыбилась где-то вверху. Да, ввиду такого забывают не только про похмелье, но и про первую любовь забывают. И даже заготовленную ложь забывают. Только хихикнула где-то внутри ленивая жалкая мысль: – когда же он успел-то? Только вчера, что называется, въехал, и уже такое взбодрил? А ведь тут жила до него наш брат – алкоголичка – шизофреничка с придурочным золотушным внучком. Это же никакого воображения не хватит, что они после себя могли оставить.

     А этот прибыл в бурю, как Магелланов шкипер, и на тебе – «Мерседесы», «комбинзоны» … и ужо надселся. Так вот, пожевал я эту мысль, пожевал и выплюнул. Такие сны как этот снятся продвинутым восьмиклассникам из интеллигентных семей, да воинствующим эстетам – формалистам. Такие сны – подгляд сквозь трещины подсознания за иными трансцендентными материями. И не наше дело, братья, задумываться об изнанке вещей.

     А хозяин был мил и прост, «демократичен и радикален», как сказал про спикера – неудачника очередной дурак – политик. Хозяин сберегал слова в разговоре, пока я ему вкручивал по полной программе. А у меня тут все было: и чисто шекспировская буря в шекспировской « Буре» и « Двенадцатой ночи», и поздравление с новосельем, и стекольщик мифический был представлен, как витражных дел мастер в ганзейском городе, и брежневский любимец – драматург Софронов с его кромешно – бездарной пиэсой «Ураган», и про муссоны в индийском штате Пенджаб, и про то, какой я верткий водила – уворачивался вчера всю дорогу от падающих рекламных щитов в центре города, и многое другое. Короче, я дошел до ста недостающих рублей, мол, дует, дует муссон – пассат средней полосы. Осень на дворе! – Эй. Стекольщик – витражник!

     Он предложил мне кофе. Я отказался искренне. ( Не посоветую никому с похмелюги кофе. Сердце, знаете ли.) Тогда он нырнул в другую комнату, как серый волк в темный бор, и вынес мне сто американских долларов. И небрежно так: « – Отдадите, когда сможете». Ну, это уже чересчур. Это уже, как хотите, и полюбить человека можно! Или в обморок упасть! Это уж, прошу пардону, убиться с тумбочки, сойти с ума и так остаться. Сошел он с пьедестала благородства и поднес клок бледно – зеленой целлюлозы в простой своей небольшой пухлой ручке. И я, задрыга, взял. Взял и рассыпался в политесах и заверениях, и частностях. И в приглашениях в дома творчества, где деятели искусств, и лобзать был готов и его, и лося евонного, и целлюлозу с циферками по углам. А он совсем не издевался, когда кротко так спросил: « – Этого достаточно? Может быть еще?». Но я пробурлил, что… « нет, благодарю покорно… и что завтра, и никак не позже среды… и банкомат… и карточка Альфа – Банка, стекольщик…, витражи…Софронов…новоселье». А сам вспоминаю, что ушкуйники при царе Иване Грозном серебряную деньгу за щеку клали, чтобы не потерять на какой-нибудь Красной площади, и уже хочу эти сто баксов в рот себе запихать на всякий пожарный случай, но он коварно меня покинул, деликатно попросив подождать, и опять нырнул в свой бор. И вынырнул с престранным предметом в руках. И сует мне его, поздравляя меня со своим собственным новосельем. А предмет этот и вправду непрост – это бездна вкуса и эманация изящества. Это стеклянный гриб – опенок. Толстющий снизу, узкий сверху, полый внутри со шляпкой – пробкой. Гигантский гриб – мутант стеклянный. И все в нем по чину: и бахромчатая оторочка нежно – стеклянная, и пупырышки и легкие волоски на шляпке – пробке, и родимые грибные пятна у основания ножки – не ложный опенок – всамделишный, съедобный! А внутри полого опенка – прозрачная, как роса в далеком детстве – что? Не слышу! Что вы там мямлите? Только не говорите « Пепси-кола»! Да, это была она. Водка была в опенке! Литр водки в ажурном экзотическом опенке, который есть бутылка. В бутылке, что сделана из опенка.

     И принял я его поздравление с его новосельем из его рук. Только совесть моя чем-то поперхнулась и беззвучно закашлялась. Но не читалось в лице диковинного дядьки ни самодовольства, ни чванства, ни снисходительного всепонимания. И выкатился я из квартиры, что напротив моей, сказочным Катигорошком и любимцем богов. Только непонятно. Что нежней и бережней держу – целебный опенок в левой руке или бледно – зеленую целлюлозу в правой.

     Но не забыл, не забыл я про две заблудшие и забредшие ко мне души, которые ждут меня и алчут. Вот, забрели случайно, в чахлой надежде на банальную опохмелку, а я несу им в корзинке моей души этот гриб невиданный, и, возможно, никогда не виданные ими сто баксов. А ведь можно все это скрыть от них, утаить, присунуть в какую-нибудь схованку в подъезде, и к ним с пустыми руками – мол, разочаровал сосед. А потом одному, в ладу с самим собой… .Но тогда совести моей вовек не прокашляться! И гореть мне в аду радужным пламенем за одни только эти срамные помыслы! Да, ослабляет похмелье волю и дух твой, человече, но не настолько же!

     И вот уж ключ мой зачирикал в замке, и предстал я, запыхавшийся от собственного сюрприза, перед товарищами моими. Только (о, награди меня, провидение, за здравый смысл!) деньги я успел заныкать. Турнул их между пуговиц рубашки прямо к голому телу, и новехонькая купюра америкосова производства провалилась аж до резинки трусов и щекотала мне пуп.

     « Победа…» – только и сказал я. Тихо и без пафоса. А эта сладкая парочка, о двух телах и головах, сидела на моей неприбранной постели и смотрела не на меня, нет, а на заветный фиал. Вот так. Сидят, как голуби на помойке, и немо таращатся. Потом Толик встал и пошкандыбал на кухню. Он даже не спрашивал, где у меня стаканы, а просто по – хозяйски раскрыл мой кухонный пенал и ухватил трясущимися граблями своими три лафитника. А Вадик разминал скукоженную « беломорину» и просыпал табак на мою неубранную кровать. И ни слова! Короче, провалился мой триумф. Как если бы величественный Лукулл во главе своей триумфальной процессии, с царем Тиграном в тенетах, которого вел полководец в поводу перед взорами буйной черни, подскользнулся на чьей-то блевотине и грохнулся на римскую мостовую, вконец осрамившись. Да, соскользнула с меня воображаемая алая тога и лавровый венец, и уплыли триеры на колесах, сработанные из тикового дерева, груженные драг.металлами и драг. каменьями. Исчезли красавцы преторианцы с волосатыми ножищами, в тускульских панцирях. Провалились колонны Капитолия и завистливая рожа Марка Красса, ушло все это, как талые снега. Ушло туда откуда и появилось – в кладези подсознания и пылкой моей фантазии. Всуе прошел мой триумф. И поделом. Не жди от яблони груш, и про бисер и про свиней не забывай. Кстати, эта свинота Толик уже поставил лафитнички на мой бывший рабочий, а нынче распивочный стол. А скотобаза Вадик вызверился на мой драгоценный артефакт. Да ведь не него, я точно знаю, а на его содержимое. Вадик смотрел тем, что внутри, понимай – желудком, на то, что внутри драгоценного артефакта. А там – что? Ну, всего лишь – водка. Всего только из-за чего… хотя… .И тут я понял, как же я их все-таки ненавижу! Даже больше чем себя. Этих двоих. Это было очень сильное чувство. Впервые сильное чувство посетило меня за столь долгое время. Нет, грех… ,… грех! Я же понимал. Что нельзя кипящую слезами досаду и злость, и невыносимую обиду проецировать, выплескивать на этих двух неказистых засранцев! Неправедное это сильное чувство и несвоевременное! Надо чтобы что-то другое сильное ко мне пришло в эти ненадежные минуты.

     « – Открывай флакон, » – сказал Толик. И я открыл. И разлил почти твердой рукой жидкое спасительное зелье. Не доверять же Вадику это сакральное действо, – тому Вадику, что променял человеческое живое зрение на слепое кишечное.

     Но важно не то, что по второй я разливал уже совсем твердой рукой, а то, что ушел мой неправедный зоологический гнев. И я смотрел теперь на две эти необразцовые мужские особи, как в перевернутый бинокль. Вот они сидят за моим бывшим рабочим столом как на помойке. Только уже не голуби. А воробьи, даже еще меньше – колибри. А вокруг них – что? А? Да, вот теперь угадали – именно «палисадник ». И я как будто отчалил от какого-то мертвенного дебаркадера, который так долго меня держал в своем железобетонном припое. И я налил по третьей. И выпил с ними и, только теперь вот, закурил.

     « – О, не торопись праздновать Викторию, – осторожничал я, – это только предтеча чего-то, а не само « неминуемое», долженствующее произойти. Не разменивайся на зыбкие комментарии, все должно идти своим чередом». И я встал на легкие ноги, взял одно в левую руку, а другое в правую. « – Ты это чего?» – спросил желудочный Вадик. « – Ничего, все должно идти своим чередом», – ответил я и плотно втюхнул в стеклянное тулово шляпку – пробку. Она даже как-то обиженно свистнула.

     Теперь в левой руке я держал цельный мой грибочек,– в нем еще добрых пол-литра плескалось, а правой развязывал галстук, шевеля пальцами, как великий гитарист Пако – де – Лусия. Как это у меня получалось, сам не знаю. Видно хотел этим себя дисциплинировать перед ПОСТУПКОМ. Я же тогда еще не знал, что становлюсь невольным убийцей этих двух деклассированных лишенцев. Но что-то торжественно – грозное в закромах интуиции просверкивало, какие-то зарницы на горизонте вспыхивали, поэтому хотелось все быстро делать. К бесповоротному, вообще говоря, спешить не следует, но и волынить не стоит. Да, нагрянуло настоящее сильное чувство, и с этим нельзя не считаться. Я, правда, еще не совсем понимал какое, и к чему это приведет, но уже не удивлялся, и капризы в виде наблюдений и метафор отбросил. « Пошли»,- сказал я, надевая теплую куртку и пряча артефакт в карман. «- Пошли грибы собирать. Опята. Осень на дворе. В лесу хорошо. Вернемся, пожарим опят с картошкой и под водку их…. Водку на обратном пути купим, деньги я еще найду. И умыкнул их в темный лес, как серый Крысолов доверчивых дитяток. Не флейтой умыкнул – водкой. Вернее обещанием ее. И они мне поверили. Вот, поди – ж ты – ни восторгов, ни вопросов, ни благодарностей за блистательный трюк с соседом, а в какой-то параноидальный призыв поверили и пошли в лес за грибами. Лес, правда, недалеко, десять минут ходьбы мерным шагом, да и не лес это, а захламленный кустистый лесопарк, прорезанный многими тропинками – дорожками, в том числе асфальтовыми. Какие там грибы? Но торчит, виднеется из внутреннего кармана шляпка – пробка, а под ней, под пробкой, плещется…. И поперлись они за мной, как табунные лошади за хвостом вожака. Тем более что успокоительно ворчало в их обреченных головах, что… еще этот псих денег достанет (ведь достал же сейчас), и купит еще…, а уж под опята или не под опята – там разберемся. Главное не отставать сейчас, а грибы собирать – это можно. Собирать – не на рынке покупать. Главное – это чтобы обратный путь был, потому что именно на обратном пути…

     Нет, не будет для вас, обольщенных мечтою, обратного пути. Ох, не будет! Это я уж почти точно знал, когда по неасфальтированной дорожке в лесок входили.

     Началось все с того, что Вадик увидел первый гриб. Это был мухомор, красивый и статный. А вокруг – ну ни души. Некого мухомору своей тропической пурпурной роскошью удивить. И тут мы. И как же он, мухомор, обрадовался, – так и прыгнул яркостью своей прямо в глаза. Вадику первому. И Вадик не сплоховал, – он даже разбежался немного, чтобы посильнее приложить красавца в пурпурном мундире.

     Может быть давным-давно, в стершиеся и потускневшие ныне времена, папа водил Вадика на футбол, а может Вадик смотрел футбол по телевизору – по моему телевизору, прежде чем его продать. Только он замочил такого « носопыря», что изувеченная мухоморова шляпка долго мелькала яркой звездочкой у самых верхушек жидкого сосняка. М – да, не подкачал Вадюха с первым же грибом, и враз осмелел. Как рехнувшийся кабан ломанулся он напрямик сквозь кусты, – искать! Гупая по щелкающему валежнику, что-то трубно гундося, он искал мухоморы. И находил! Вынесши их на открытое место, кокетливо заводил назад руку с очередной жертвой, подбрасывал и ногой поддавал как поршнем. Так бьют по мячу обезумевшие вратари команд « Лиги чемпионов» на последних минутах отдаваемого финала. Выбивают «круглого». Поближе к вражеской штрафной площадке. В борьбу! Авось! И пока комментаторы на разных языках захлебываются у себя в душных кабинках, « круглый», вяло ворочаясь, как лещ на кукане, летит по правильной дуге к противоположным воротам, к скопищу вихрастых голов, к разного цвета футболкам. И потные, облепленные паутиной Вадиковы вихры высовывались из кустов на дорожку, по которой мы с Толиком мирно чапали. И сияющая рожа, цвета мухоморовой шляпки, мелко дрожала от неистовства. А потом снова пропадала, и, под утробное гиканье, взлетала и рассыпалась в прах ядреная грибная плоть.

     Тут нашли грибок и мы. Чуть в стороне от дорожки, на вытоптанном пятачке, стоял он на своей деревянной ноге, и совсем облупилась его деревянная квадратная шляпка. Шляпка – метр на метр. И окружали его три деревянных же грибочка поменьше, стульчики, значит. И вокруг этой славной композиции бесчисленные борозды от колясок, в которых разные мамаши в разные времена мариновали своих младенцев, читая под сенью декоративного грибка женские романы. Мамаши читали, младенцы посапывали и смоктали свои младенческие соски – совсем уж маленькие грибочки…. В общем, хорошо здесь всем было, пока Вадик не появился. А он появился, выцарапался из кустов как бушмен и плюхнулся рядом с нами на незанятый третий грибочек. Вот мы и сидим втроем. Ну, прям как в « палисаднике». « Доставай, – прохрипел Вадик, – наливай!» И достал из кармана стакан. Это был не мой стакан, не из моей квартиры. То – ли он его в кустах нашел, то – ли всю жизнь с собой таскал, с первого класса средней школы. А что прикажете делать? Я достал, и налил, и мы выпили по очереди из Вадиковой посудины. «Продезинфицируемся», – сказал Вадик нехарактерное для себя слово, и непонятно к чему это относилось – к стакану или к желудку его хозяина. Шумно выдохнув, он не отошел еще от бушменского футбола, Вадик посмотрел с каким-то неподдельным интересом на свои кроссовки, сшитые, верно, еще при Иване Четвертом Грозном иглой из рыбьей кости. Кроссовки были вхлясть мокрые с приставшей к ним грибной крошкой. Смотрел он, смотрел, часто дыша, потом медленно встал и пнул столбик – ножку деревянного нашего грибочка – будуарчика. Скрипнула декорация, услаждавшая долгие годы сенью своей мамаш и их младенцев. Заскрипела, но устояла. И Вадик стоял. Уже не как кабан, а как баран перед новыми воротами. И тут промелькнул в его глазах целлофановых какой-то странный блеск. Блеск в глазах неудачливого насильника нарвавшегося на девицу – тренера по «айкидо», идущей поздно вечером с тренировки. И стал Вадик со всей силы пинать последний увиденный им в своей жизни деревянный мухомор.

     А Толик в это время, раскрыв перочинный ножик, вырезал на своем грибке – сиденье непонятные знаки. Может быть инициалы собственные. Я даже не увидел, как он нож достал. Правда, на Вадика я больше смотрел.
Что-то на них разом нашло. Наскочило после четвертой рюмки. На Вадика чуть раньше, на Толика чуть позже.

     И тут я услышал треск. А потом зловещее « чвяк». Это упал, наконец, деревянный мухомор – исполин с облупившейся шляпой – деревяшкой. Упал, вопреки всем законам механики и динамики, – прямо на Вадика, и острым углом своим въехал промеж глаз футболисту – вандалу. А чвякнула лобная кость, пробитая острым сухим косяком. Одним из четырех….

     Правда, Толик отколол номерок почище. Он умудрился без помощи рук приподнять свою бейсболку над головой. В принципе, для опытного иллюзиониста это фокус пустячный, но не уверен, что Толик заканчивал эстрадно – цирковое училище. Руки его с перочинным ножом копошились где-то внизу, продолжали инициалами заниматься, а грязная бейсболка ползла и ползла вверх. Тут-то обман и раскрылся. Из губ Толика выполз тонкий красный червячок, а из-под бейсболки блеснул узкий стальной штырь. И вырастал этот штырь прямо из головы. Красный червячок тут же превратился в струю крови, щедро пролившейся на землю и на грудь иллюзиониста, а штырь, по-видимому, втянулся внутрь восвояси, потому что головной прибор покорно сел Толику обратно на пронзенное темя.

     И вот, значит, что получается: на земле валяется пустой граненый стакан, рядом с ним валяется Вадик, и прямо в мозг ему вонзился острым тяжелым углом деревянный ромб (метр на метр), словно бумеранг пущенный рукой великана – охотника, а чуть левее от поверженного безмолвно сползает с деревянного чурбака его лепший кореш. Сползает и падает, потому, как ничто его уже не держит в сидячем положении. Потому что шампур нанизавший Толика уже без всякого следа скрылся в чурбаке, на котором вырезана только что перочинным ножичком корявая заглавная «Т».

     Я не закричал. И не сошел с ума. И не прокусил себе руку до кости. Я просто сидел и ждал, что случится со мной. И до какой смертной муки я больше лаком. Обычно в таких случаях употребляют лживую фразу «….не знаю сколько времени прошло – секунды или часы». Вранье. Не надо петь военных песен! Пять минут прошло. Не больше и не меньше. И ничего не случилось. Я все – таки думал, что случится, когда встал со своего гриба потенциального шашлычника. Но нет, кумулятивная граната мне в зад не врезалась, и ближайшая сосна на загривок не упала. Ну, так вот, я встал и обнаружил в своей правой руке бутылку ту самую с остатками водки, а в левой пробку – ту самую, понятно какой формы. Я и выпил до конца, до самого донышка. Но не выбросил, а закрыл плотно и сунул пустой теперь опенок во внутренний карман куртки, и пошел себе, на ходу закуривая.

     Я знал точно, что иду туда, откуда мы втроем и явились – к опушке лесопарка, к шоссе, но получалось какая-то чепуха – лесопарк густел прямо на глазах, и тропинка зарастала прямо на глазах спутанной травой и лишайником. Я уже говорил, что не издал ни звука при виде двух трупов плавающих в собственной кровище, а вот сейчас подал голос… .И вот теперь не могу точно сказать сколько времени я орал, сминая связки и разрывая криком рот. Вокруг стадом мастодонтов толпились вековые дубы. Липы и березы тянулись ко мне узловатыми то ли корнями, то ли ветвями, грозя превратить в Авесалома. Какие-то неизвестные деревья изогнулись арбалетной кривизной, будто натянуты невидимые тетивы и сейчас полетят в меня гигантские стрелы, оперенные не перьями, а крыльями орлиными. Я уже чувствовал, как разрывают мою грудь их наконечники величиной с двуручный меч крестоносца.

     И тут я увидел грибы. Они были повсюду. Адский лес превратился в коралловый риф.

     Бледно – коричневые актинии грибной породы помавали густой воздух бесчисленными щупальцами со шляпками на концах, шершавые шланги грибных узких тел свисали со стволов. Кругляши пней заколосились бессчетными грибными букетами. Казалось, огромный косяк кальмаров или осьминогов обсел океанское дно, опростав извивающиеся конечности. Это были опята. Податливый настил хвои взрывали подосиновики оранжевыми своими боеголовками. Белокафтанными рындами застыли опричь столетних дубов копьевидные зонтики с палевым исподом шляпок. Лакированной мебелью отсверкивали в проемах меж соснами маслята. Ухарски заломленные свои береты казали грузди из – под вспученных корней. Воронками бесчисленных мальмстремов зияли нашлепки волнушек. В вышине супились розовой пеной трутовики, навсегда обцеловавшие стволы и сучья. Моховики замшевыми шатрами подпирали целые шалаши из палых веток и листьев. Сыроежки белоствольными пальмами испестрили рытвины и овражки. Лисички как фурункулы повскакивали под корягами.

     Мимо моего носа проплыла новехонькая сковородка, огнедышащая, прямо с пылу – с жару. Одуряюще пахнуло жареными грибами с картошкой и луком. Сковородка громко пропела рекламно – идиотское « – тефаль, тефа – а – а –ль» и исчезла в буйном водовороте извивающихся длиннотелых семейств.

     Я боялся ступить на тяжелый игольчатый иней грибницы, осевший на пятна оголенной жирной земли, и все время смотрел себе под ноги. Ноги соображали лучше меня, – они перешагивали причудливые лунки и лузы похожие на кротовые норы, из которых вот – вот мог выстрелить мясистый фаллособразный снаряд.

     И ноги вывели меня к самому главному месту, к самому штабу этого грибного фронта. После бестиария всех этих пород, популяций, разновидностей, после безуглой обтекаемости форм я попал на геометрически правильную поляну, схожую по планировке с английским парком. В середине ее клубилось нечто похожее на усадьбу или ядерный взрыв, или на китайскую пагоду с гирляндовидными террасами. Изумрудный, ни желтинки, газон нежной щетиной подступал к выпуклым бочкообразным стенам. Обширная закруглявшаяся кверху крыша была по – мулатски смугла. Все остальное кипенно-белым. Дворец этот или сухопутный корабль, или приземлившееся НЛО – шное отродье, в общем, этот пангрибной эманирующий универсум был живым. Он дышал. Тяжело и беззвучно вздымалась пористая крыша, надувались и опадали, как паруса от воздушных потоков, стены. Это был Белый Гриб. А, с большой буквы. Разлатый, темнящий разум своими размерами, монстр, неизвестно из каких подвалов природы проросший и создавший свою грибную империю. Свой перенасыщенный столпотворениями жестокий мир, требующий жертвоприношений.

     И вот очередная гекатомба – два алкаша, залученных мной и опеночной привадой в места, где мембраны между мирами тонки, и набедокуривших. И взалкавши алкашьей кровушки, грибница эта проклятая, инфернальная изрыгнула грибные сады своей грибной Семирамиды. Да еще с пьяной, годами отравляемой крови! То – то такой разгул ботанический, то – то такая оргия с миазмами! Значит, приехал в самый ураган некий тайный агент – бутлегер, всучил мне приворотное зелье, и я как заправский сталкер, доставил двух случайных бедолаг в кошмарный этот Солярис. Значит, на славу мы похмелились, а сады пенициллиновой Семирамиды вдоволь натешились! Ай, да соседушка! Ай, да казачок засланный!

     Стоп! А почему я уцелел? Что? Не слышу?…А – аа, понятно… завербован я…. На явочной квартире… с лосем вместо бабки шизофренички и оприходован самим резидентом. И пикантный момент с гонораром решен, – вон аванс в сто баксов пуп щекочет. Ай, да соседушка! Все предусмотрел. И ведь ждал ты меня, ясный фиг, ждал. И фиал – артефакт впарил как раз по мне – интригующей конфигурации. А может у него там, во второй комнате, где внучок придурочный спал, целый склад – стеллажи со штофами, бочонками, фляжками, кувшинами. Долбленые высушенные тыквы под грибно – текилу, бутылки – медведи на задних лапах под грибно – кюммель, просмоленные баскские мехи под грибно – Сангрию, да фляжки из бересты под грибно – медовуху.

     А вот мы сейчас у него самого спросим, во – о – -он он собственной персоной показался на перепончатой балюстраде, которая вкруг всей усадьбы.

     «- Я пришел отдать долг!» – крикнул я.

     «- Ну к чему такая поспешность?»- негромко, но так, что было слышно каждое слово, ответствовал он.

     «- Я очень щепетилен с кредиторами»,- крикнул я.

     «- Ну, если Вы так настаиваете»,- это он, и опять почти шепотом.

     Из – за спины моей вынырнуло опеночное щупальце, с интимной грацией опытной любовницы расстегнуло на мне рубашку до пупа и выудило американский стольник, зеленоватый, цвета грибной плесени, и исчезло с ним. Я даже не оглянулся.

     «- Если Вы так настаиваете…,-продолжал он, – хотя …,хотя мы еще не закончили».

     И тут мне в глаза брызнули комья земли и клочья изумрудного газона, и взрывная волна откинула меня далеко назад. Передо мной вырвался из земляных недр белесый столб, или ствол с шевелящимися водорослями на вершине – еще один гренадер грибного воинства. Был он похож на колоссальный помазок. Мучнистый, с розоватым отливом. Ну вот – мелькнуло спазмой – сейчас и бритва появится. Уже по мою душу, вернее по мое горло. Но нет, не явилась великанша – гильотина.
А высунулась из джунглей помазка моя бывшая жена. Как Венера из пены морской или как Дюймовочка из кувшинки, в том самом платье, в котором я ее видел последний раз, когда она от меня уходила. Что-то в этом было, видит Бог, непристойное, в самом этом появлении, но она, с лукавым шармом Евы в первый день своего творения поманила меня, улыбнувшись просто и печально, с какой-то неимоверной ласковостью женской. И исчез тут гротескный помазок. Провалился к разэтакой грибной матери.. -Что теперь?»- крикнул я хрипло, все еще околдованный.

     «- А что теперь…,-проворковал диковинный мужик, – теперь ступайте домой. Вас там жена ждет. Завтра у Вас тяжелый день. Примите ванну, выспитесь. Нате вот, ловите!»

     И он бросил мне рулон туалетной бумаги. Так Баба – Яга волшебный клубок шерстяных ниток бросила Ивану – Царевичу или Ивану –Дураку. Рулон разматывался на лету и лег у моих ног, и размотался полностью и продолжил сам себя тропинкой. Обычной, лесопарковой. По ней-то я и вышел к шоссе, а по шоссе – к дому. Ключ мой зачирикал в замке как давеча. Я открыл дверь и увидел мою жену Нину.

     «-Где ты был?»- спросила Нина – «Ужин остыл »

     «-Что все? Как-то двусмысленно звучит.

     «-Вот глупый мой, милый. Еда остыла.-Да я в лесу гулял. Захотелось. Так обдумывал кое-что..«-А – а. Сейчас там хорошо»

     Снимая куртку, я почувствовал тяжесть во внутреннем кармане и достал оттуда бутылку пива « Толстяк». Раздался звонок в дверь. Я открыл. На пороге стояла соседка алкоголичка – шизофреничка. Она слезно клянчила тридцать рублей до пенсии, а пенсия через два дня. Из дверного проема квартиры напротив высунулся придурочный ее внучок, подбирая сопли.

     «- Нин, у тебя полтинник близко есть аукнулся я.

     «-Не – а. Все в машине оставила, в бардачке.., а, нет, стоп, полтинник найду, в моем плаще в кармане посмотри».

     Я выгреб из Нининого кармана бумажки, отдал их соседке «напротив», потом из своего кармана достал бутылку пива «Толстяк» и протянул ее алко – шизо бабке.

     «-Я…до пенсии…два дня…а то внучку йогурт лекарства мне», – бабка брехала поспешно и сбивчиво, дыша на меня смрадным перегаром.И окно застеклить после урагана»,- сам для себя неожиданно буркнул я.

     Бабка захлопнула зловонный рот и онемела, а я захлопнул входную дверь и заговорил:Нинон, сколько раз повторять, не оставляй ничего в машине, тем более деньги.И я обнял Нину.

     -Не брюзжи. Тебе все равно сейчас ехать. Звонил Ивлиев – тебе обеспечивают визовую поддержку.

     -А что телефон работает?

     -С чего бы ему не работать? Подожди, не путай меня…Значит, он сказал, что до Лондона они билет оплачивают, а до Ливерпуля тебе добираться за свои, но он дает тебе еще сто долларов из фонда редакции. Просил, чтобы ты к нему сегодня заехал, он будет в офисе до семи. Усек? Ты еще к нему успеешь, только поешь чего-нибудь.

     -А что есть?

     -Есть жареные грибы с картошкой, а хочешь, вчерашнюю рыбу разогрей.

     -Рыбу буду, – сказал я.

К О Н Е Ц.