ПРОЩАНИЕ СЛАВЯНКИ


А.Алексеев – Негреба

 

«ПРОЩАНИЕ СЛАВЯНКИ»

(«Латышские варианты»)

 

     Ровно в семь часов утра по Гринвичу в местечке Весселибу, что под Ригой, проснулся Алвис Лицитис. Проснулся он не от трели будильника и не от пинка жены Эльги. Проснувшись, сообразил, что он не с похмелья. Во – вторых, потому, что вчера вообще ничего не пил, кроме шести бутылок пива за весь день, а во-первых, – не было Эльгиного пинка. Радио не работало. Телевизор тоже. Экран его был сер и пуст. На цокающем будильнике его было ровно 7.00, а « поставлен» он был на 8.00, когда надо было действительно вставать и собираться на работу.

     Алвис проснулся, то – есть открыл глаза, почувствовал привычное болезненное утреннее покалывание в области печени, увидел знакомый потолок и жуткую люстру, купленную в Даугавпилсе. Потом он повернул голову вправо и увидел знакомый буфет со свисающими с него расшитыми салфеточками. Рачительная Эльга стирала их раз в месяц с отбеливателем, и не дай Бог было на них что-нибудь поставить. Здоровенный мумиевидный засохший венок с позапрошлогоднего Лиго также висел на стене и взывал то – ли к памяти о рыцарских ристалищах, то ли умилялся буйной эротике латвийской молодежи в славный праздник Лиго. Да. Все было на местах. Будильник был исправен, а в соседней комнате был слышен размеренный храп жены. Короче, Алвис проснулся по –настоящему, и, проснувшись, понял, что по – настоящему сошел с ума.

     Состояние сумасшествия продолжилось и в тот момент, когда храп дородной Эльги в соседней комнате прекратился. Послышался застенный стон пружин жениной кровати. Еще 2-3 немых мгновения протекло в угрюмых комнатах, а потом квартира утонула в ультразвуковом аду, который может наступить, когда 45-летняя, под центнер весом, женщина заходится в крике, который сравним лишь с воем легендарной Иерихонской трубы, раздавшемся две тысячи лет назад со стен города Иерихона.

     И грозно зашуршали листья давно усохшего венка, и одна из батистовых салфеточек спланировала на пол с буфета, как «самолетик» из тетрадного листа пущенный умелой детской рукой.

     Алвиса сбросило с кровати. Так шкодливого кота с обеденного стола сбрасывает тяжелая рука хозяина. Выбарахтавшись из пленившего его одеяла, Алвис, забыв о собственной внезапно наступившей душевной болезни, ринулся в комнату своей, тоже по- видимому внезапно спятившей супруги.

     А крик Эльги продолжался. Теперь из басового регистра он перешел в сверлящий визг. Так кричали, наверное, гарпии, напавшие на Энея у Геркулесовых Столпов. Алвис добрался до порога….

     Бедная больная сидела в кровати, раскорячив дебелые колени в пижамных штанах, и колошматила себя красными кулаками в пудовые перси. При этом рот ее был распялен, как жадный глаз циклопа, и язык трепетал в нем, как поршень в цилиндре.

     А был полк. Учебный развернутый гвардейский полк им. Латышских стрелков – в. ч. № 5137253 прочно квартировал в километре от колхоза – миллионера Весселибу, и весь одноименный поселок работал в этом колхозе. Соседство это ничем не было омрачено. В колхозе – миллионере разводили чернобурок для меха, нутрий для меха и копченого нутриевого мяса (кстати, очень вкусного, если тово… без предрассудков), из собственных яблок гнали прекрасный кальвадос (не хуже чем в Нормандии, сравнивал, – подтверждаю), а в совсем недалеком Балтийском море малые рыболовецкие посудины принадлежащие советскому латвийскому колхозу Весселибу ловили салаку, и с выгодой продавалась она на соседний консервный завод, что в Вангажи и … много чего прибыльного творилось на этой колхозной земле.

     А Краснознаменный гвардейский учебный полк жил своей боевой и политической подготовкой и воспитывал младший командный состав – то бишь младших сержантов о двух лычках – «соплях» на погонах. И все споспешествовало мотострелковой науке. Полк палил день и ночь из всех видов стрелкового оружия принятого на вооружение ВС СССР. Стреляли автоматы и пулеметы, пистолеты и гранатометы, снайперские винтовки и автоматические минометы. Стреляли бронетранспортеры из крупнокалиберных пулеметов и мелкокалиберных пушек … да всего и не перечислить. Стрельбы были дневные и ночные, ну, в общем круглосуточные. Ну, а кроме стрельб еще много всего небезынтересного творилось в полку, – как и положено во всех – всех Вооруженных Силах «Империи Зла».

     Тонкие мембраны двух не противоборствующих миров частенько соприкасались, а граница мирно и незаметно нарушалась.

     Колхозники видывали солдатиков и на огородах своего начальства, и на погрузке – разгрузке кормов и чего-то там…, заставали служивых за рытьем силосных ям, ирригационных канав…, да мало ли…, ну да вы и сами знаете.

     Младшие чины имели с этого несколько часов отдохновения, сержанты по паре бутылок пива, что имели их командиры нас не касается. Ну, а колхоз ясно – дармовую рабочую силу. Но это так, к Уставу ВС СССР не относится….

     Все шло прекрасно. Вчерашние недоросли множества национальностей, согнанные сюда со всех концов империи потихоньку (или быстро) зверели, в километре от них звери – чернобурки наращивали мех и тявкали во сне от ночной канонады. Старшины жирели в каптерках на армейских харчах, колхозные утки (разводимые для последующего копчения) жирели на колхозных харчах. Замполиты в полку много и во всех случаях говорили, салака молчала и в воде и в масле – тоже во всех случаях.

     Муравейник полковой – казармы, столовая, клуб и т.д. опоясывала высокая грязно-серая бетонная стена очень похожая на «Берлинскую». К ней примыкали ДОСы –дома офицерского состава. Через стену лазали «самовольщики», сначала «туда», потом «ясное дело» – «обратно» в полк.

     И каждое утро, кроме воскресенья, аккурат в 7.00 по Гринвичу на обширном полковом плацу совершался «развод», расшвыривавший военнослужащих после зарядки и завтрака по стрелковым и прочим делам на полигоны и стрельбища, в наряды, в… да мало ли чего в армии положено.

     И вот, в конце этого самого «развода» звучит веское рыканье в микрофон: «К тор-р-ржественому маршу! Дробленое: «Напра…, нале…!» И цоканье, почитай тыщи пар кирзовых сапог по асфальту плаца: – «напра…, нале…!» Но чеканить строевой, парадный шаг тысяче военнослужащих в Советской Армии так просто не положено. А положено делать это под полковой духовой оркестр. Да не под вальсы там, мазурки, а, натурально, под торжественный грозно-ликующий марш. А марш этот – «Прощание славянки». Из утра в утро, кроме воскресенья. И были оркестранты многочисленны и сыты, и хорошо высыпались. А труб в полковом оркестре было, – что коров в колхозном стаде – не счесть. Потому колхозники будильники не заводили и просыпались на работу все вовремя, аккурат в 7.00 по Гринвичу, акромя воскресенья, а в воскресенье все равно на работу не идти.

     Ну да отдадим суровой мамаше-истории эти недавние «оккупационные» реалии, потому что… ну сами знаете… «горбазм», «Беловежское» что ли соглашение, и краснознаменный им. Латышских стрелков с развернутым знаменем, в парадном строю, как и сотни подобных ему, отступил… под «Прощание славянки». Прошли последний раз «оккупанты» о …надцати языках по чудной европейской земле. Убрались в свою берлогу со спортивной замысловатой аббревиатурой СНГ. Ну да вы знаете. И не стало Прибалтийского военного округа, «гипербореи горды» страны Балтии, тяготеющие зело к блоку НАТО. И сделался на территории отступивших хаос запустения, разъехалась, размылась а-ля «Берлинская» отечная стена. Опустели офицерские ДОСы.

     Свято место пусто не бывает, а уж не свято и подавно, и стали бывшие колхозники, а ныне Свободные Граждане одной из стран Балтии, эти ДОСы заселять. Потому как ничьи они, квартиры эти, А вернее свои, потому как на родной Весселибщине стоят. А одними из первых заселившихся стали Алвис с Эльгой и восьмилетней дочкой. Потому, как давно способной жилплощади дожидаючись. ДОС (бывший) № 3, подъезд 2-ой, кв. 48. И уж больше десяти годков с того дня минуло. Вот и весь вам Весселибский сказ.

     Нет! Не лечат доктора – психиатры шизофрению! Не верьте им, родственники занедуживших. «Уехала крыша» – значит, уехала! И не вернется. Не оставят ослабшего душой и на головку галлюцинации слуховые и зрительные. Торжествует повсеместно паранойя, фобии и мании, множатся акцентуированные личности. Скорбно все это, а что поделаешь….
Но ремиссия – временное, то есть послабление – это завсегда при нас (Господь милостив), и смолк ненавистный славянский звуковой шторм, как давеча смолкла Эльга – гарпия. Минуты две были недвижимы супруги, как скульптурная группа « Лачплесис и дракон», что в Риге-городе в районе Чиекуркалнс (что-то навроде Самсона и льва в Петергофе), а потом, молча, не сговариваясь – парой котов, скрадом, к окошку!

     Если к тому окошку в их квартире потрафить, – как на ладони виден весь бывший обширный плац в. ч. №5137253. Бывший плац был пуст. Не было на нем никаких трубачей, понукавших сердца и ноги четырех батальонов. Почти «Берлинская» стена, вернее её зазубренные останки, была. Уродливые коробки казарм, с тупо-одинаковыми интервалами поставленные, налицо. (Сохраняется ведь и никому не нужное – из бетона всё-таки). И куб, громадный и убогий, бывшей солдатской столовой громоздится. И прочее, и прочее бывшее – как обычно (кроме памятника Ленину – естественно, свезли его сразу в тот самый «отступательный» день, незнамо куда).

     То – есть вся заброшенная фортеция в наличии, но ни живой души. Травка весенняя через многочисленные трещины уже пробилась и окрепла, а душ живых не было.

     О, боги древних латов, придите на помощь из толщи былинных времян, разъясните? Ведь был трубный страшный глас?! – Был. Оба слышали. Но ведь не архангелы же православные вострубили марш захватчиков?
И Алвис пошел. Оделся наскоро и пошел. Но не работу к ненаглядным зверькам (будь они красы мохнатые, нутрии эти, прокляты!), а к соседям, на второй этаж. Якобы за спичками, а на самом деле…. Ну, вы понимаете.

     Там была беда. На втором этаже – у Озолиньшей. Алвис позвонил им в дверь как раз в тот момент, когда хозяин квартиры Римас трясущейся рукой клал телефонную трубку на рычаг. Он вызывал «скорую».
А недолга в том, что теща Римаса, старая Ильзе хватанула тяжкий сердечный приступ, что называется полной грудью. Грудью иссохшей и дряблой, но страстной и беспокойной.

     Это она собиралась во время «оно» ехать в Ригу противостоять российскому ОМОНу, судорожно перебирая на кухне столовые ножи (ноги едва держали). Это она выкушала в одиночку (!) целую бутылку шампанского, припасенного для торжественных случаев, во время трансляции по местному телевидению марша бывших латышей – эсэсовцев. Рыдая и приплясывая, мешая слова латышские и немецкие. И она так крыла распоследней площадной руганью родной парламент, который позволил выпустить из тюрьмы восьмидесятилетнего бывшего красного партизана.

     Матерщина, однако, была русской (потому, как латышский язык нежен и свинства не приемлет), но Ильзе к курьезам языка была нечувствительна и потребовала на сей раз фирменного весселибского кальвадоса.
Теперь она неподвижно лежала с дробью красного нитроглицерина во рту, а её дочь Лайма – жена Римаса, валялась у неё в изножье, и слышны были лютеранские напевы сквозь трель её рыданий.

     Римас открыл.
– Арпрац. Шаусмас. (Ужас. Кошмар), – коротко сказал он. Ясно стало, однако, что все всё слышали. О спичках Алвис даже не заикнулся, а немного удрученный, но премного обрадованный (значит не одни мы!), почемчекувал обратно вверх по ступенькам, – ясное дело, лифта в бывших ДОСах не было.

     Примерно через полчаса он завтракал, и, ухватив горячую рогатую необсмоктанную кость из горшочка (осталась вчера от жаркого «Амеле», Эльга его дивно готовит), услышал частую автоматную трескотню на бывшем стрельбище третьего батальона – никогда не знакомого ему, но почти ежедневно слышимого с весселибской территории, и замолчавшего, казалось, навсегда, десять лет назад.

     Эльга с оказавшимся в руках кофейником, он с раскаленной костью ринулись к «обзорному» окну, как кнехты к бойнице при осаде замка сюзерена, и увидали со своего пятого этажа, как занимают позиции на бывшем полигоне маленькие, почти из детского конструктора (так казалось отсюда) бронетранспортеры четвертого батальона.

     Заметим вскользь, что в четвертом батальоне воспитывали механиков – водителей, чего муж и жена, конечно, не знали, но частенько встречали и бронетранспортеры, и их внушительные следы, собирая в лесу грибы и чернику. Уже гораздо позже в Риге, на улице Зиедониса в известном больничном доме Алвис изрядно потешал грубых и смешливых санитаров, изображая голосом (брым – бым – бым –бым, бррым –жжж, тчух –тчух!) и телодвижениями повадки этих боевых машин. Эльга в это время отлеживалась у мамы в Даугавпилсе. Но это будет гораздо позже. А сейчас, в 8 часов, 32 минуты утра….

     В 8 часов, 32 минуты утра (прием уже начался) зубной врач поселковой поликлиники Петерс Зариньш увидел привидение. Призрак был в одеянии ратника уже десять лет, как невиданной в этих краях армии. А именно, в грязной шинели, грязных сапогах, грязной шапке из – под которой торчала грязная ладонь, подпиравшая скуластое лицо.
Петерс был один, помощница, как всегда опаздывала – видно завозилась в своём необъятном крольчатнике. Отступать было некуда.
– Лабвакар (Добрый вечер), – очумело сказал Петерс, хотя время, повторяю, было утреннее. Привидение оказалось говорящим (час от часу не легче!). Оно замычало и вдруг судорожно начало растирать вспухшую щёку, как будто старалось согнать все веснушки с неё. Меж неверных пальцев сквозили русские слова: «… доктор нас…уням… заболел, х-х-х,…чтоб я… командиру роты…не…я…всю ночь…о-о-о…зуб… – справа, снизу –о-о-о!». И призрак, ощупью найдя зубоврачебное кресло, повалился в него, заплакал, засучил ногами, отнял ладонь от лица и раскрыл свой призрачный рот.

     Петерс глянул туда, и, повинуясь скорее рефлексам и навыкам дантиста, чем здравому смыслу и природной смекалке, потянулся правой рукой к шприцу, а левой к ампуле с ледокаином….
Через десять минут все было кончено. Привидение убралось восвояси, блаженствуя от местного наркоза и бормоча: «…пашибо, дофтор…, больфое пашибо». Удаленный призраков зуб лежал на хирургическом столике, на видном месте. Петерс неотрывно глядел на него. И вот зуб начал неприметно уменьшаться. Через мгновение он истаял. Петерс неглубоко вздохнул и повалился посеред кабинета в глубоком обмороке, опрокинув плевательницу.

     Зигурд не был болваном. Не был он и алкашом. Маразм его не простирался далее обычных пределов его возраста. Он был очень стар, памятлив и потому многое путал. Но спутать двухэтажный особняк директора молочной фермы господина Цериня он не мог. Именно мимо его особняка проходил он тем чудесным майским утром, когда увидел….
Поскольку внук все время играл в инопланетян, кое какие представления о них у старого Зигурда имелись. Но, чтобы чертовы пришельцы приземлились на участок господина Цериня с обыкновенными лопатами и вскапывали его огород, это уж извините…. Значит…. Да….
Демонов было трое, желтолицые и узкоглазые. И звуки издавали вполне членораздельные, но уж больно непонятные. При этом они действительно ворочали лопатами тёплую майскую землю. Землю господина Цериня. При этом вполне по – земному сплёвывали не нечленораздельничали по-своему, по – демонски. Зигурд замер у кованой свежеокрашенной оградки. Из оцепенения его вывел здоровенный детина, одетый точно также. Как и колдовская троица. Но чище и новей. Он поразил старика ещё больше.

     • Вы, что, джусы, зачахли? – сказал по-русски детина и пнул под зад узкоглазого тяжелым сапогом. – Давай, зёма, давай копай, не шлангуй. Трое узкоглазых как-то машинально ускорили движения рук и лопат. Тут детина заметил Зигурда: « – Привет, бать. Слушай, тебе не в падлу пивка купить на трюльник? Сходи, будь другом, пока прапора нет, а то, сам знаешь, нам у вас тут в магазине не дают. Сделаешь, а?». И властный гигант с носорожьим обаянием, порывшись в карманах бушлата. Протянул почтенному старцу мелкие купюры, который тот не видывал лет десять.

     Пухлой, немеющей рукой Зигурд взял бумажки, развернулся. И зачем-то потрусил к новенькому, только что открывшемуся в их поселке минимаркету, где был даже пункт обмена валюты, а уж пива…. Старческая ручка сжимала три советских рубля, и жила какой-то своей отдельной жизнью.

     • Я тебя здесь буду ждать, отец, сдачу себе можешь оставить, – услышал он вслед ему посланное напутствие по-русски. Русский язык Зигурд помнил ещё неплохо.

     Инта Банковича была официанткой бойкой. Именно из-за малого числа посетителей единственного в Весселибу ресторана. Прибалтика вообще полна парадоксов, это вам не Китай. На востоке праздность располагает к созерцательности, на Западе – к дерзости и остервенению. Двое мужей назад, всё ещё проносились в некрашеной головке даже мысли о сцене. И светлый образ молодой Вии Артмане и Шарон Стоун порхал в девичьих грезах впечатлительной Инты. Но, миновав неизбежный тридцатилетний рубеж, она забросила глупости, как преходящее зло, и полностью растворилась в неизбежном – она была официанткой в ресторане «Весселибу» – единственном в Весселибу. И ей это всерьёз нравилось. Просто-таки до чертиков. И юбки она носила – короткие.

     Сейчас она вышла на стилизованное крыльцо ресторана – покурить на свежем воздухе и поболтать со швейцаром Мареком, которому должна была ещё с февраля 50 долларов и хотя большой его опытности в делах альковных не предвидела, застарелый долг обязывал к безотказной любезности. Марек это понимал и смелел день ото дня. Он уже было, поднес зажигалку к сигаретному клювику своей любезной, как вдруг, откуда не возьмись….

     Наверное, так въезжали в еврейские местечки на Волыни казаки товарища Буденного в 1920 году. Во всяком случае, глаза их были такими же, как у молодого человека, явно военного вида, с двумя мелкими звёздочками на погонах. Жилистый, похожий на молодого кобчика, он шел прямо на ресторан, вынырнув из-за автобусной остановки. Его сопровождали двое, тоже в шинелях, смуглявых нукера. Штык – ножи болтались у них на ремнях. Молодой хищник соблаговолил перевести взгляд с ног Инты на ресторан вообще, и Марек, как-то неловко поболтав зажигалкой, толкнул стеклянную дверь заведения вовнутрь – мол-де мне тут нужно по хозяйству, владения обойти…, а вот Инта с места не двинулась, дала прикурить сама себе, и, в свою очередь огладила взглядом яловые сапоги начальника солдатского патруля.

     Что это советский патруль, призванный ловить «самовольщиков» в окрестностях полка, она, конечно, не знала. Но затаённое мужское злодейство различила бы мгновенно в любом офицерике, любой действующей или призрачной армии мира.

     И тут боевой задор Шарон Стоун ударил ей в голову. Она живо вспомнила, как удалая белокурая бестия в немыслимых айкидошных па самого Шварценегера в одном из американских блокбастеров, валяла его, как щенка по всей роскошной квартире. Повинуясь наитию, она заговорила на русском языке, прочно забытом с седьмого класса: « – Ну-ка, покажите-ка, как вы там шагаете – раз, два, левой, правой – раз, два…». Кобура, явно не пустая, её не пугала.
Молодой человек дёрнул костистым лицом и подошел к Инте совсем близко, так что стали видны свежие порезы от бритья на остром подбородке.

     -У нас сегодня праздник большой, понятно – нет? Годовщина. Я снаряда сменюсь и сюда приду. Но в гражданке. Понятно – нет? Приду, а ты меня обслужишь.

     Он снова дёрнул по-птичьи головой, как бы подчёркивая двусмысленность сказанного.

     • Будешь обслуживать и жопой вилять, как вы все халдейки делаете. А я посмотрю. И уже не дергая головой, гибко развернулся и пошел обратно к автобусной остановке, на ходу бросив: « – Мамедов, за мной, шагом марш!»

     Запах вчерашнего перегара оставленного неведомым, но вполне плотским мужским явлением ещё порхал возле Интиного лица, а она вдруг поняла, что давно уже слышит дальние звуки таинственной, всамделишной, а не блокбастерной канонады, принимаемой раньше за дальние раннемайские грозы.

     «-Марек!», – заорала она в стеклянную глубь ресторана по-русски.
«-Марек! Чангал! Импотент ссыкливый, отдам я тебе твои вонючие 50 баксов! Завтра отдам! – и прибавила зачем-то. Будешь у меня жопой вилять. Понятно – нет?

     Как известно, многие чудеса заканчиваются, столкнувшись с органами правопорядка. Но, столкнувшись с органами правопорядка, многие и начинаются, или, войдя с ними в соприкосновение, получают дополнительный импульс, который приводит нередко к чудесам ещё более выдающимся.

     Ясное дело, вы сами понимаете, что POLIC (полиция) весселибский в тот день не дремал. И хотя капитан Ивар Биндерс любил-таки вздремнуть на непыльной в сих краях полицейской службе, сегодня ему не пришлось. Сигналы от мирных, свободных граждан поступали буквально со всего поселка – городка, так что, натрудив ухо телефонной трубкой, Ивар, оставив вместо себя расторопного помощника Юриса, сел в штатный police – джип и предпринял рекогонсцировку.

     Проезжая по хорошей дороге меж опрятных домиков, в почти новом белом с голубой полосой «лендровере», в полицейской форме, пошитой в славном городе Бремене, Ивар выглядел внушительно.

     Он ехал на звук. Звук явственный, несмотря на ворчание мощного мотора. Вот, свернул на бетонку. Вот, пошла целина. Ни с чем не сравнимые батальные раскаты были, казалось, не только впереди, но и справа, и сзади, и повсюду. Ивар, царапая сметанные борта машины низкорослым, едва оперившимся орешником, выбрался на взлобок о трёх сосенках, и… едва не забыл ударить по тормозам.

     Эти батальные раскаты озвучивали перед ним батальное полотно: цепь, количеством – взвода в два, атаковала невидимого противника, стреляя на ходу из «калашниковых» беглым огнём; её поддерживали четыре БМПэшки, которые (Ивар был поклонником телевизора) которые и не думали пока снимать с российского вооружения. За линией огня примостились два БТРа, возле которых тесно рассредоточенный взвод разучивал ружейные приёмы, а именно – изготовку к ведению огня из положения лёжа. Почти прямо под Иваровым холмиком непонятные гранатомётчики уже изогнулись ижицей со своими РПГ –7В, причем жерла смертоносных труб смотрели в его, Иварову сторону.

     Он явственно представил себе полыхающий, как картонка джип, после попадания кумулятивной гранаты, и себя за рулём в виде копченого лиепайского угря. Это была катастрофа.

     Ему достало сил каляной рукой дотянуться до передачи…. Джип задом вырулил с пригорка, как носорог выбирающийся из жидкой грязи в сезон дождей, развернулся, взрычал, и понёсся в обратный путь, не разбирая дороги. Сходство с белым носорогом ничуть не уменьшилось.

     Полный генерал молодых латвийских ВС Имант Бирковс принимал решения быстро. Особенно, если все вокруг вяло и невнятно ворковали о том, что… « сначала нужно связаться с советниками». Впрочем, многие отнюдь не вяло, и вполне внятно, с пеной подобострастия на устах сложенных для пикантного поцелуя. Подходили на цирлах к «вертушке», лелея знакомые цифры – код связи с НАТОвскими советниками. Да знал Имант этих советников. Знал! одного из них он даже чуть не «взял» живым и теплым под Лагадехом, когда караван, шедший с пакистанской стороны, напоролся на него с ребятами в засаде. Два дня тогда сидела группа. И высидела!

     Хорош был караван. Любому серьёзному спецназёру такой караван – ласка. Эх, Славка – пулеметчик поторопился, срезал длинного белобрысого янки – инструктора моджахедов, шедшего вместе с оружием и боеприпасами через Лагадехское ущелье. А документики были «при ём». Эх, парень, парень, и зачем ты покинул родную Кентукщину? Сидел бы там себе в холодке, берлял хот-дог с кока-колой. Так нет же…. И чем там у вас думают, в Форт – Брегге…. Ну да ладно… из другой жизни это всё… так что, давай, Имант, распивай рижский бальзам и тминный ликёр с «советничками», и мордочку попроще. Сам этого хотел, генерал parvenuz (выскочка фр.).

     « Угодливость – позор моего народа», (а для офицера это позор вдвойне), – сказал он как-то раз при чрезмерном количестве свидетелей, и чуть не поплатился карьерой, если ни чем-то большим. Впрочем, это мало его беспокоило, ровно, как и заглазная кличка – «лауку пуйка» (деревенский парень латв.). После Афгана его вряд ли можно было чем-нибудь удивить, тем более испугать.

     А вот сейчас рефлексировать было некогда. Пусть Раймонд Паулс рефлексирует – ему положено, а офицеру это ни к чему. Имант сам разговаривал с каким-то полицейским капитаном – «очевидцем».
Дело в том… (из телефонной трубки неслись квакающие несвязные донесения – «со слов очевидцев»). Дело в том (от полисменовского телефонного захлёба несло промоченными штанами), дело в том, что Имант Бирковс родился на маленьком хуторе в девяти километрах от Весселибу, и прожил там вплоть до поступления в Рязанское военное училище ВДВ.

     Через 10 минут он уже мчался чрез Пурвциемс (район Риги) к военному аэродрому. Через 20 минут влезал в готовый к взлёту «Апач» (боевой вертолёт на вооружении США). Через 30 минут шел над Гауей (река под Ригой), направляясь к «месту дислокации предполагаемого противника». С удовлетворением заметил, что три «леопарда» и несколько расчетов «ТОУ» заперли уже мост через реку.

     «-Видимость падает” – гаркнул вертолетчик. Он и сам понимал, что облет ничего не даст. Туман от Гауи и сумерки уже.

     -Садимся в квадрате 14-74, – скомандовал он без напряжения. Во-первых, на память помнил карту, а во- вторых и так каждый камень знаком. – Тут уже должна подойти «мазута».

     Вертолетчик послушно изменил курс. «Мазута» действительно подошла вовремя, – уж больно все «они» всполошились.

     Пересел в «Мардер» (бронетранспортер на вооружении НАТО). Рванули. За ним ещё три «брони». Темнело довольно быстро для мая. Вглядывался в «тримплекс» (прибор слежения из БТРа) до слёз.

     -Ничего, никого…. И тут углядел. Стоп! Выбросил необрюзгшее, ноское своё тело из люка, и в свете мощных фар убедился, – по дроку и нежным глянцевитым побегам брусники, прокорёжа землю, шёл широкий свежий след гусеничных траков. Нет, это не «Мардер», это БМП – ребенок не спутает. Откуда?

     Пошел по нему. За ним двое из расчета с М-16 (автоматическая винтовка на вооружении НАТО) наизготовку – на всякий случай. Но, ни души…, ни души. И тихо. След уже шёл по черной податливой земле… и вдруг… стал таять. Рубцы, иссекшие землю, затягивались прямо на глазах. Вот уже выпрямились венчики дрока, зелёные брусничные пирамидки. Всё. Не было никаких железо-гиппопотамных следов. Ничего не видно и не слышно кроме весеннего бушевания сока в корнях.

     Хлопнуло. Тихо и далеко. Будто хлопушка на чужом школьном вечере. Вскинул голову, – так и есть – ракета. Да не сигнальная – праздничная. И он прекрасно знал – где. Быстро прошел к «броне» – следы его больше не интересовали.

     Подкатили всем бронекортежем. Справа, на территории полка колдовским образом горел свет во всех казармах, но было тихо. А вот, напротив, через «Берлинскую» стену, ДОСы – тоже все до единого ожившие полным оконным светом, голосили вовсю.

     Тут «давили песняка» шершавыми мужскими и стеклянно-визгливыми женскими голосами. С магнитофонов стекало всё – от «Битлз» до Челентано. Ворчало что-то телевизионное. И из каждой квартиры смех, да звон, да грюканье стульев, да топот танцевальный.

     Оставил орлов с пушками у подъезда, вошел, послушал, – где ловчей всех гуляют; ага – на пятом.

     Не запыхавшись, взбежал. Позвонил. Ещё раз. Открыли. Обмер…
Перед ним стоял Серёга в расстегнутой джинсовой рубашке. За его спиной лился поток водки и мужских и женских голосов. Глаза Серёги, глаза человека, оторванного от застолья, просверкнули вольтовой дугой, страшный шрам через всю щёку вмиг попунцовел от прилива скорой крови.

     Серёга Яшатов, годок, однокорытник по «Рязанке». С ним ходили в самоволки, бегали от патруля, дрались в парке курсантскими ремнями с соседями – «связистами», не поделив рязанских девчонок. Вместе попали в Афган. И они были рядом, там, под Кандагаром.

     Их зажали в «зеленке», куда по премудрому приказу начальства двинули элитные подразделения. Колонну зажали так, что не подоспей «вертушки» с «НУРСами», лежать бы им в цинковых мундирах, – Серёге на родной Тамбовщине, а ему – тут, неподалёку, и уже успели бы могилку со звёздочкой осквернить….

     • ———————

     • Имант, б….! Кто п…л, что духи днём в жару не воюют?! Кто б…, я спрашиваю? – Серёга вправлял тяжёлую ленту в АГС, (автоматический миномёт), ворочал раскаленного от стрельбы монстра вместе с плитой, разворачивая его в створ саманных башенок кишлака, из-за которых начинался свинцовый смерч, косивших людей вокруг них. Серёгина кровь из распоротой осколком щеки падала на огнедышащий короткий ствол миномёта и шипела. Он, Имант, садил из ПКТ (пулемёт танковый Калашникова), пытаясь достать муллу с «матюгальником», который довольно ловко для священнослужителя порскал за камнями и завывал своё: « – Аллах, акбар!» Оба были ранены, и не раз. Они были внизу, духи – наверху. Это, как в детской игре «Царь горы». Кто наверху – тот и царь. Позже говорили, что в деле были «Аисты», так что, понимаете – шансов ноль. Но они продолжали стрелять и командовать горсткой уцелевших солдат, пока не прилетели «вертушки». Они стреляли и голосили раскаленными ртами «Интернационал» почему-то, и Серёга, почему-то с каждой очередью орал: « – За Высоцкого!». А Имант рыскал заветной линией прицела и мушки, читал «Пут Вейне» (поэма Яна Райниса «Вей ветерок») почему-то, перемежая поэта тяжкой смертной русской матерщиной, и полосовал длинными очередями закраины валунов, за которыми прятались духи.

     В Кабуле они не увиделись, – они были в разных госпиталях. В Ташкент попали в разное время. Потом он слыхал, что Серега где-то на реабилитации в Крыму, или Трускавце.

     Отягченный ранениями и наградами Родины он вяло тусовался в штабе округа у себя в Риге. Герой – латыш. Рейнджер с харизмой. Серёгин след как-то потерялся, как давеча следы БМПэшных траков…. А потом… потом всё завертелось, как в его кандагарских снах после наркоза. И отрезало Крым от Рязани, Трускавец от Риги, всё от всего. И тут уж его «протусовали» без его ведома, и мы имеем то, что имеем.. . …-Имант!!! – и всё опять завертелось, как в снах, зафыркало и заглохло дыхание, и сердце выпросталась из груди, и понеслось кенгурячьими скачками по комнатам, заполненным празднующими, пьющими и закусывающими людьми. И Серёга чуть не посекундно обнимал его с мальчишечьей порывистостью, и Имант чувствовал щекой его, Серёжину, латаную щёку. Знакомил с женой, невзрачной дурнушкой с двумя золотыми зубами, с офицерами-друзьями, их жёнами. Имант ни черта не успевал отвечать, отвыкнув от русской речи, тесноты, широкой, горячей общей фамильярности. Только на вопрос какого-то майора.., не майора: «…где такую парадку оторвал?» – бойко схохмил: «В театре Райниса. «( Драматический театр в Риге). Только после третьего лафитника водки начал что-то понимать, о чем-то догадываться…. О чём-то не только военном. Серёга, несмотря на шрам, казался гораздо моложе его. Ну вот, наконец-то хозяин отгрюкнул стул рядом с ним, сел, попав локтем в чужую тарелку… и тут пропикали позывные «Маяка» – 12 часов ночи. Как петушиный крик.

     Инте до чертиков хотелось спать. А засыпать не хотелось. Она слепо и блаженно смотрела на совершенно голую мужскую фигуру, курящую у открытого окна в лунном свете что-то гладкое без фильтра. Совершенно смятая, впервые, наверное, по-бабьи счастливая, ещё не отдышавшаяся, она смотрела на бамбуковый спиннинг позвоночника, узкие мальчишеские бёдра, вертлявую лягушачью кисть руки, столбик горящей сигареты. Он стоял, изогнувшись, как будто готовился куда-то прыгнуть или побежать…. Тебе есть идти завтра в твой наряд?

     -Не-а, я теперь в наряд только через две недели. В наряд каждый день не ходят. Понятно – нет?

     -Понятно – да…, – она закрыла глаза, и всё-таки задремала.

    Она не видела, что сигаретный дымок пошёл какими-то странными зигзагами, как будто сигарета стада курить курильщика, а не он её. Гибкое, полюбленное тело стало бледнеть, наливаться лунным свечением, и вот… уж исчезло, перетекло за оконную раму, и всё сделалось как-то по-другому, вернее по-прежнему.

     Инта открыла глаза. Никого с ней не было. В комнате пахло «Примой» Моршанской табачной фабрики. Будильник показывал 12.05 ночи.

    Имант очнулся разом. Мужчин, женщин, магнитофона, водки, закуски, Серёги в джинсовой рубашке не было. Хмель был. Он сидел в своей генеральской форме в незнакомой квартире и вертел в руках своё кепи. Напротив, в кресле сидела незнакомая, очень толстая женщина, укрытая пледом. На полу совсем молоденькая, очень похожая на неё, только худая, девушка. Женщина равномерно не-то всхрапывала, не-то всхлипывала.

     -Ну, лабы, Эльга, лабы клуссу (ну, ладно, Эльга, ладно, тише, тише…), – утешала её девушка.

     -По-моему, – почему-то по-русски сказал Имант, – тут произошло что-то не военное…. Они посмотрели на него…. Как бы им объяснить…как бы им ВСЕМ объяснить…

     Но тут резанула мысль чисто военная: – «…я не предупредил его про Чечню!»

     Он машинально посмотрел на свои часы, 12 часов, 08 минут. И тут он захохотал. И, хохоча, встал, прошелся по комнате, снял со стены пыльный засохший венок, который невеста Лига плетёт для своего возлюбленного Яниса в чудный волшебный латышский праздник, напялил себе на голову, подмигнул неизвестно кому….

     Так закончился этот день с образцово – показательными стрельбами и торжественным маршем….

     День 9 Мая ………года в местечке богоспасаемом Весселибу, что под славным ганзейским городом Ригой.

 

КОНЕЦ.